суббота, 10 сентября 2011 г.

Массовый террор в Прикамье в 1937-1938 гг 4/10

Кабацкое А.


РЕПРЕССИИ ПРОТИВ СЕЛЬСКОГО НАСЕЛЕНИЯ ПРИКАМЬЯ ПО ПРИКАЗУ № 00447



Террор в прикамской деревне: цифры и тенденции

Согласно приказу наркома внутренних дел № 00447 от 30 июля 1937 г.
главным местом, где следовало искать враждебные сущест­вующей власти
силы, являлась деревня. Именно здесь, по мнению руководства НКВД,
действовали «бывшие кулаки», репрессирован­ные в прошлом «церковники»,
бывшие участники «антисоветских вооруженных выступлений», члены
«антисоветских политических партий», бывшие активные участники
«бандитских восстаний», быв­шие белые и т. п. Количество осевших в
деревне врагов оценивалось в приказе как «значительное»^1 .



Общее количество репрессированных и их социальное положение

Весь количественный материал, упоминаемый в данной главе, был получен в
результате анализа электронной базы данных, которая была составлена
сотрудниками общества «Мемориал» и любезно пре­доставлена для
исследовательской работы сотрудниками пермского архива ГОПАПО. В базе
содержится информация на 7959 репрес­сированных. Доля сельского
населения среди них составляет 25,7 %, или 2049 человек в абсолютных
цифрах. Количество репрессирован­ных сельских жителей значительно
уступает количеству рабочих и кустарей и лишь ненамного превосходит
количество служащих.

^1 См.: Оперативный приказ народного комиссара внутренних дел Со­юза
С. С. Р. № 00447 // Биннер Р., Юнге М. Как террор стал «большим». М:
АИРО-ХХ, 2003. С. 84-93.

^2 Не менее 9 председателей сельских советов и 1 председатель
поселково­го совета, не менее 47 председателей колхозов и не менее 45
человек в долж­ности заведующих, членов правления колхозов и т. п.


Большинство из этих 2049 человек — это рядовые и руководя­щие работники
колхозов и крестьяне-единоличники^2 . Кроме того,


в итоговую цифру вошли работники неуставных сельхозартелей, ра­бочие
(например, кузнецы и плотники)^1 , которые имели статус кол­хозников,
наемных сельхозработников, а также люди, чья специаль­ность с трудом
включается в одну из перечисленных категорий либо по причине неясной
формулировки профессии, либо из-за ее слабой распространенности.
Например, охотники, пастухи лесоучастков и железнодорожных разъездов.
Также в итогового цифру мы включи­ли лиц, обозначенных аббревиатурой
«БОЗ» (без определенных за­нятий) и «БОМЖ» (без определенного места
жительства). Эти ка­тегории репрессированных вошли в наш список,
во-первых, потому, что эти люди проживали вне города, во-вторых, потому,
что в доку­ментах их социальное положение было определено как
«крестьяне» («колхозники»)^2 .

Анализ биографических данных сельских жителей, арестованных за первые
три месяца проведения операции, показывает, что боль­шинство
репрессированных являлись членами колхозов. В августе 1937 г. было
изъято не менее 523 колхозников, а 185 пострадавших в этот месяц в
следственных документах обозначены как крестьяне-единоличники^3 . В
сентябре эти показатели составили 199 и 50 чело­век соответственно. В
октябре — 526 и 141. Просмотренные нами архивно-следственные дела также
указывают на то, что большинство жертв массовой операции — это работники
колхозов.



Национальный состав

^1 Не менее 60 человек.

^2 В базе данных содержится информация о 16 лицах БОЗ. Изучение дела
одного из этих лиц (Н. М. Куляшовой) показало, что ярлык «БОЗ» был
приклеен к крестьянке-единоличнице, которая имела несколько легальных и
нелегальных источников дохода. Подробнее о деле Н. М. Куляшовой см.
Часть II данной статьи. К категории БОМЖ относится один
преступник-ре­цидивист, который на момент ареста по приказу № 00447 уже
отбывал нака­зание за кражу и побег. До ареста за кражу проживал в
деревне. (Дел других рецидивистов нами обнаружено не было.) См.: Оборин
И. И. // ГОПАПО. Ф. 643/2. On. 1. Д. 27643.

^3 Остальных мы отнесли к «прочим».


Национальный состав рассматриваемой группы довольно раз­нообразен.
Обращает на себя внимание высокий процент репресси­рованных
коми-пермяков (22,3 %), татар и башкир. Особенно это заметно на фоне
67,2 % русских. Подобный расклад не полностью


соответствовал существовавшему тогда национальному составу на­селения
Прикамья.


Сложно дать однозначный ответ на вопрос о причинах такой дис­пропорции.
Мы полагаем, можно говорить о сочетании нескольких факторов. Во-первых,
подозрительность власти по отношению к национальным меньшинствам и, в
частности, к восточно-финским народам. Все 1930-е гг. арестам
подвергались представители удмурт­ского, коми, марийского и других
финноязычных народов. Причем речь идет не только об арестах
интеллигенции, в среде которой могли рождаться крамольные идеи о
национальном самоопределении, но и о крестьянах^1 . Вполне допустимо
предположение, что была дана устная или даже письменная санкция на
репрессии против коренных жителей. По крайней мере, нам известно о
подобном приказе по та­тарскому населению г. Краснокамска^2 . Второй
фактор — это испол­нительность сотрудников НКВД Коми-Пермяцкого округа и
прежде всего руководителя окротдела лейтенанта госбезопасности Беланова,
который за быстрое выполнение плана был награжден значком по­четного
чекиста^3 .



Динамика арестов


Аресты сельских жителей начались в августе 1937 г.^1 Последний
зафиксированный арест произошел в октябре 1938 г. Пик арестов приходится
все на тот же август 1937 г. После относительного спада в сентябре
количество арестов резко увеличивается в октябре и почти достигает
августовского показателя. Затем наступает спад, который продолжается до
января 1938 г. В феврале и марте 1938 г. наблюдает­ся незначительный
всплеск арестов, не достигающий, впрочем, даже минимальных показателей
1937 г. Всплеск сменяется резким спадом репрессивных действий в
апреле-октябре (10 человек). Фактически большая часть из 2049
репрессированных была арестована в первые три месяца проведения операции
(1791 человек).



Указанная выше тенденция наблюдается и на уровне районов, в наибольшей
степени пострадавших от репрессий (по рассматрива­емой категории).



Таблица 3

Динамика арестов по трем районам с наибольшим числом арестованных
сельских жителей^1











Район (округ)



1937



1938



Всего

Месяц

08



09



10



И



12



01



02



03



04



05



06



07



08



09



10

Юрлинский



60



16



42



-



4



-



-



1



-



1



-



-



-



-



-



125

Юсьвинский



67



17



30



5



1



-



1



4































125

Добрянский



17



15



62



14



4











































88

Неравномерность арестов наблюдается и внутри отдельного меся­ца. Большая
часть арестованных в августе 1937 г. (569 человек) была «изъята» в
течение трех дней: с 5 по 7 число.

^1 Возможно, наибольшее количество арестов было произведено в
Ку-дымкарском районе (предположительно 191 человек). Материалы,
содержа­щиеся в базе данных, не позволяют точно определить, каким
структурным подразделением НКВД арестовывался сельский житель:
Коми-Пермяцким Окротделом или Кудымкарским РО.


В начале мая 1938 г. Москва утвердила предложение Свердловс­кого обкома
ВКП(б) об увеличении лимитов на аресты по первой ка­


тегории. Областному НКВД разрешалось репрессировать еще 1500 че­ловек^1
. Доступные на сегодня архивные материалы не содержат данных о
какой-либо новой волне арестов на территории Прикамья в конце весны или
летом 1938 г. Возможно, новые массовые изъятия проис­ходили в других
частях области или их вообще не было. Последнее вполне вероятно, если
учесть, что 22 мая 1938 г. лишился своего поста начальник УНКВД
Свердловской области Д. М. Дмитриев, благода­ря которому кулацкая
операция на большей части Урала приобрела такие масштабы.

Групповые дела

Групповые дела фиксируются в 39 районах Прикамья, где про­водились
аресты сельских жителей. Не обнаружены такие дела в 10 районах. В
некоторых районах число граждан, проходивших по групповым делам, было
очень большим. Например, из 125 арестован­ных в Юрлинском районе
Коми-Пермяцкого округа 99 прошли по восьми групповым делам. По всем
районам Прикамья по подобным делам прошло 1139 человек.

Обвинения и приговоры




Наиболее «популярной» статьей, по которой проводили аресты и осуждали
обвиняемых, являлась антисоветская агитация — со­кращенно АСА (22,3 % и
23,2 % соответственно). Следующей по частоте применения шла статья
«контрреволюционное повстанчест­во» — КРП (12,9 % и 13,8 %). В обоих
случаях наблюдается пример­ное совпадение частоты применения. Обратный
пример дает сочета­ние статей КРП и АСА. Если при аресте подобное
обвинение предъяв­лялось в 9,5 % случаев, то осуждены по этим статьям
были лишь 2,3 % из всей рассматриваемой группы.


Как видно из таблицы, большинство арестованных (60,5 %) были приговорены
к смертной казни. Если учесть, что еще 38, 4 % аресто­ванных осудили на
10 лет лагерей, то увидим, что подавляющее боль­шинство (98,9 %)
репрессированных сельских жителей получили максимальное наказание из
предусмотренных приказом № 00447.

Лишь незначительное количество осужденных получили приго­воры, не
предусмотренные приказом № 00447, — 3, 5 или 8 лет лише­ния свободы, 3
года гласного надзора. Выносились подобные приго­воры, судя по
информации электронной базы данных, лишь в конце операции, в
октябре-ноябре 1938 г.

Первые осужденные появились уже в августе 1937 г. (3,7 %). Мак­симальное
количество приговоров — 32,7 % (671 человек) падает на сентябрь 1937 г.
Как и в случае с арестами, наибольшая их часть при­ходится на три
месяца: сентябрь, октябрь, ноябрь. За это время было осуждено 83,1 %
(1704 человека) всей группы.



Террор в прикамской деревне: особенности

^1 Согласно приказу № 00447 в Свердловской области репрессиям долж­ны
были подвергнуться 10000 человек. Мы не располагаем плановыми циф­рами
по районам Прикамья, в нашем распоряжении есть лишь контрольные цифры
для Коми-Пермяцкого округа. Там по первой категории должны были
арестовать 700-800 человек, а по второй категории — 1500. Позже была
дана «дополнительная контрольная цифра» для арестов «300-400 человек
поля­ков и др. иностранцев». Трушников Т. А. и другие // ГОПАПО. Ф.
641/1. Оп. 1.Д. 12033. Л. 358.

В Коми-Пермяцком округе в 1937 г. было 505 колхозов, в которых со­стояли
26000 крестьянских хозяйств. См.: Коныиин Л. Е. Исторические пути и
судьбы коми-пермяцкого народа // Вопросы истории. 2005. № 4. С. 104.

^2 О прикамской деревне в 1930-е гг. см.: Иванова М. Л.
Коллективизация в Прикамье: насилие без границ // Годы террора: Книга
памяти жертв поли­тических репрессий. Пермь: Здравствуй, 1998. С. 47-67.


Приказ начальства о подготовке массовой операции поставил со­трудников
райотделов НКВД в затруднительное положение. В доста­точно краткие сроки
они должны были подвергнуть репрессиям «зна­чительное количество»
активно действующих врагов существующей власти^1 . Кроме того, местное
начальство в лице главы Свердловского управления НКВД Д. М. Дмитриева
требовало искать среди кулаков членов повстанческих организаций. Но где
после раскулачивания и других карательных акций^2 было взять требуемое
количество вра­гов? Если бы они существовали в действительности,
массовый тер­рор начался бы раньше. В деревне, конечно, были люди,
недовольные


своей жизнью, ругающие местное начальство и центральную власть, однако,
надо полагать, если бы все они были арестованы, колхозы бы обезлюдели.

Чтобы понять, как сотрудники НКВД выходили из положения, обратимся к
особенностям ведения следствия в этот период. С фор­мальной точки зрения
для начала любого уголовного дела и ареста подозреваемого нужно иметь
основание — заявление потерпевших, сообщение о преступлении и т. п.
Соответственно, это должен быть документ, датированный числом более
ранним, чем время ареста.

Чаще всего наиболее ранняя датировка стоит на показаниях свиде­телей, в
более редких случаях — на доносах и официальных характе­ристиках^1 .
Именно эти документы и выступали в качестве основания для ареста, однако
они не дают нам представления о первоначальном импульсе для «изъятия»
того или иного колхозника или единолич­ника. Остается вопрос — почему
вдруг начинаются допросы свидете­лей или почему вдруг происходит
активизация десятков сельсоветов, которые направляют в НКВД персональные
характеристики с комп­рометирующим материалом.

Ответ на этот вопрос можно найти в показаниях сотрудников НКВД за
1939-1940 гг., которые они давали по поводу массовых реп­рессий.
Например, руководитель операции в Перми В. И. Былкин показал на суде,
что достаточным основанием для ареста он считал агентурные материалы.
Другой чекист — сотрудник Кизеловского ГО НКВД говорил, что существовал
приказ составить списки «контр­революционного элемента», основываясь все
на тех же сообщениях агентов и «полуофициальном сборе данных»^2 .

^1 В следственных делах подобные документы могут находиться в разных
сочетаниях.

^2 Подробнее об этом см.: Гл. I «Кулацкая операция на территории
Прика­мья в 1937-1938 гг.».

^3 Сабуров Е. И. и другие // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 16957 н. д.
Л. 6-63.


Эти показания объясняют, почему «вдруг» начинался опрос свиде­телей,
количество которых по отдельным делам доходило до несколь­ких десятков.
Секретные сотрудники (именовавшиеся в документах «источники») с
говорящими именами типа «Бинокль» или «Зоркий» предоставляли оперативную
информацию, а дальше начинались офи­циальные следственные процедуры.
Агентурные донесения могли представлять собой 1-2-страничные
машинописные или рукописные донесения, а могли достигать и 57 листов,
как в деле Е. И. Сабурова^3 .


Что касается «полуофициального сбора данных», то здесь, по всей
видимости, особую роль сыграли сельсоветы и в меньшей степени РИКи и
правления колхозов. Официальная информация от сельсо­ветов имеется в
подавляющем большинстве следственных дел, с кото­рыми нам удалось
познакомиться. Особая роль руководителей сельсо­ветов в информировании
НКВД не удивительна. С одной стороны, у них в централизованном порядке
можно было получить информацию сразу по нескольким колхозам и
единоличным хозяйствам. С другой стороны, в отличие от РИКов, эти
руководители находились в непос­редственном контакте с местными жителями
и владели не только офи­циальными, но и неофициальными данными.

В одном из дел содержатся показания колхозного кузнеца Ф. А. Маховикова,
который был арестован в начале ноября 1937 г., получил 10 лет лагерей и
смог дожить до реабилитации. В 1959 г. он вспоминал, что за месяц или
полтора до ареста он стал случай­ным свидетелем разговора секретаря
сельсовета с приезжим незна­комцем. Человек, приехавший в сельсовет,
интересовался, «кто из колхозников является более зажиточным или
облагался твердым заданием»^1 . Свидетель разговора не был кулаком,
являлся пред­седателем ревизионной комиссии колхоза, но однажды
облагался твердым заданием, поэтому он попал в список лиц, названных
ра­ботником сельсовета. Пострадавший колхозник считал, что именно тогда
его и наметили для ареста.

Конечно, описанный случай является лишь косвенным доказа­тельством. Мы
не можем с точностью утверждать, что незнакомец являлся сотрудником НКВД
или кем-то, действующим в интересах этого органа. Однако воспоминания
репрессированного дают нам представление о возможном механизме получения
сведений. Здесь указаны источник и форма получения информации: секретарь
сель­совета устно, без всяких «бумажных» формальностей дает по памяти
список интересующих незнакомца лиц. Чем не «полуофициальный сбор данных»?

Норин Г. Н. и другие // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 13913. Л. 65.


Вернемся к путям выхода из того затруднительного положения, в которое
попали чекисты летом 1937 г. Первый, о нем мы говорили выше, был
очевидным и привычным — обращение к агентурным раз­работкам и
свидетельским показаниям, которым еще не был дан ход. Только из этих
источников можно было получить сколько-нибудь значительный массив
информации о людях, которых можно было бы идентифицировать как врагов.
Второй путь — это прямая фальси­


фикация, к которой подталкивали, с одной стороны, существующий план
арестов и давление начальства, с другой — ограниченность ре­зерва врагов
в колхозах и единоличных хозяйствах Прикамья. Рас­смотрим оба.

«Бывшие»

На кого в 1937 г. у НКВД имелся компрометирующий материал? В первую
очередь речь шла о бывших кулаках, священниках и церков­ном активе,
иногда — о бывших белогвардейцах или лицах, сотруд­ничавших с белой
армией, участниках восстаний и, наконец, просто о недовольных своим
положением сельских жителях. Сексоты, штат­ные свидетели и доносчики
сообщали в НКВД о критических раз­говорах, которые вели эти люди, о
различных правонарушениях, но до приказа № 00447 этого, видимо, было для
арестов недостаточно. Приказ давал необходимое обоснование для изъятий,
ведь в нем го­ворилось, что «все эти антисоветские элементы являются
главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных
преступ­лений, как в колхозах и совхозах, так и на транспорте и в
некоторых областях промышленности»^1 .

7 августа^2 1937 г. в селе Ашап Ординского района была арестована
крестьянка Н. М. Куляшова. Сотрудникам НКВД удалось собрать це­лый
список обличительных документов, которые должны были пред­ставить
56-летнюю женщину как матерого врага советской власти.

Самую скромную характеристику, как ни странно, мы находим в документе
без названия от 22 июля 1937 г. с очередной говорящей подписью «Свой».
Среди 8 сомнительных местных жителей, которые перечислены на листке,
указана и «кулачка» Куляшова^3 .

Более подробная информация содержится в рукописном докумен­те,
подписанном двумя гражданами. Из доноса мы узнаем, что Куляшо­ва в 1919
г. выдавала коммунистов, отступала с белыми, а в настоящее время ведет
среди женщин работу за срыв различных компаний^4 .

^1 См.: Оперативный приказ народного комиссара внутренних дел Со­юза
С. С. Р. № 00447 // Биннер Р., Юнге М. Как террор стал «большим»... С.
84-93.

^2 По другим данным арест произошел 9 августа 1937 г.

^3 Куляшова Н. М. // ГОПАПО. Ф. 643/2. On. 1. Д. 27212. Л. 11.


Еще больше подробностей в трех характеристиках сельсовета. Происхождение
Куляшовой определяется как кулацкое, уточняется,


что выдавала сторонников советской власти она вместе с мужем и что в
1924 г. лишалась избирательных прав «как активный участник
кол­чаковщины». В 1930 г. она — организатор протеста против закрытия
ашапской церкви^1 . В этом же году снова лишается избирательных прав (не
ясно, в связи с церковными событиями или из-за чего-то другого). Кроме
того, Куляшова объясняет односельчанам, что всту­пать в колхоз грешно,
выступает «против всех проводимых кампа­ний», а еще подрабатывает
знахарством и торговлей спиртным^2 .

И, наконец, завершает картину выписка из закрытого заседания президиума
РИК от 15 апреля 1933 г., в которой содержится пос­тановление о высылке
кулака Куляшовой из Ординского района^3 . Не ясно, было ли выполнено это
решение, нам известно лишь, что в 1936-1937 гг. она жила в том же селе,
что и раньше. И еще один любопытный факт: при аресте у нее, лишенной
избирательных прав крестьянки-единоличницы, изымают паспорт!

Несколько допрошенных в качестве свидетелей односельчан под­твердили
компрометирующую информацию и дополнили ее сведени­ями о нелояльных по
отношению к власти высказываниях.

На двух допросах (16 и 31 августа 1937 г.) Куляшова отвергла об­винения
в систематической контрреволюционной агитации, созна­лась лишь в том,
что иногда допускала критические высказывания, а также в том, что в 1930
г. призывала не вступать в колхозы. Отвергла она и обвинения в
противодействии закрытию церкви, заявив, что арестовывалась по
подозрению в этом в 1930 г., но была отпущена. Что касается сюжета с
выявлением и расстрелом коммунистов, то здесь она признала участие
своего мужа, который умер в 1924 г., но не свое. По ее словам, муж был
членом следственной комиссии в 1919 г. и по его инициативе были
расстреляны два человека.

^1 По версии сельсовета, Н. М. Куляшова подговаривала людей не
допус­кать закрытия церкви. С целью сорвать это мероприятие била в
колокола и звоном собрала вокруг храма толпу в 800-900 человек. Куляшова
Н. М. // ГОПАПО. Ф. 643/2. On. 1. Д. 27212. Л. 12.

^2 Там же. Л. 12. ^j Там же. Л. 8.


Куляшова не убедила следователя. В «Обвинительном заключе­нии»,
утвержденном 4 сентября 1937 г., отразился весь набор комп­ромата из
доносов, характеристик и прочих источников. Что-то было даже усилено.
Участие в следственной комиссии расценивалась, на­пример, как шпионская
деятельность. К пункту 10 статьи 58, по кото-


рому изначально выдвигалось обвинение, добавили пункт 13
(контр­революционная деятельность).

9 сентября тройкой УНКВД Куляшова была приговорена к рас­стрелу с
конфискацией имущества, а 14 сентября 1937 г. приговор был приведен в
исполнение.

С точки зрения приказа № 00447, дело выглядело достаточно гладко. Была
выявлена «кулачка», сотрудничавшая с белыми, проти­водействующая власти.
Под обвинение подобран довольно обширный материал. Однако сегодня при
знакомстве с делом возникают вопро­сы. Главный — почему при таком
количестве компрометирующих сведений Куляшову не арестовали раньше?
Ответ на этот вопрос мы сформулировали выше: набранного компромата было
недостаточно.

Что мы видим в деле Куляшовой? Церковная и белогвардейская линии долгое
время никого не интересуют и уже поэтому сомнитель­ны. Кулацкое
хозяйство в дореволюционном прошлом. Остаются не­лояльные разговоры,
критика действий власти и нежелание участво­вать в ее мероприятиях.
Слишком мало для серьезного уголовного преследования, не говоря уже о ВМН.

Нужны были совершенно особые политические и юридические условия для
того, чтобы начали брать людей, подобных Куляшовой, людей
подозрительных, которые когда-то вроде в чем-то участвова­ли, но чья
вина не могла быть должным образом обоснована. С этой точки зрения
ситуация Куляшовой типична, подобные случаи встре­чаются и в других
делах людей, арестованных по приказу № 00447.



Фальсификации

^1 Два человека арестованы 8-9 октября 1937 г., остальные — 8 ноября
1937 г.

^2 Норин Г. Н. и другие // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 13913. Л. 46. 192


Перейдем к полным фальсификациям. Среди арестованных встре­чаются люди,
объяснить арест которых практически невозможно. Вот дело, по которому
проходила группа жителей Ворошиловского района, состоящая из четырех
колхозников и одного чернорабочего^1 . В «Обвинительном заключении»
говорится, что «следствием в доста­точной степени установлена их
причастность к контрреволюцион­ной повстанческой организации,
существовавшей в Ворошиловском районе»^2 . Это все. Присущие подобным
документам подробности вроде антисоветских разговоров отсутствуют. По
анкетам, которые заполнялись на арестованных, все они — кулаки, а трое
служили


у белых, но доверия эти сведения не вызывают. Поиск оснований для ареста
не дает положительных результатов. В деле нет ни агентурных донесений,
ни протоколов допросов свидетелей (!), ни доносов, ни выписок из
допросов лиц, проходящих по другим делам. Обвинение строится лишь на
показаниях арестованных. Их допросы представ­ляют собой 4-5 листов
машинописного текста с признаниями в при­надлежности к повстанческой
организации. Все допросы выстроены по одной и той же схеме:

«Вопрос: Вы обвиняетесь в том, что до ареста являлись активным
участником контрреволюционной повстанческой организации в де­ревне Гунино.

Подтверждаете Вы это?

Ответ: Да, я это подтверждаю. Я действительно являлся активным
участником контрреволюционной повстанческой организации в де­ревне
Гунино»^1 .

Некоторый свет на причины ареста этих людей проливают упо­минавшиеся
выше показания кузнеца Ф. А. Маховикова 1959 г. Если незнакомец, о
котором говорил кузнец, действительно был сотрудни­ком ГБ, то, скорее
всего, поводом для ареста послужил список «за­житочных» и облагавшихся
твердым заданием. Однако в показаниях 1959 г. описывается другой вариант
ареста. Когда арестованного Ма­ховикова привели в правление колхоза,
туда же явился «нетрезвый старик». Он заявил сотруднику НКВД: «Вот вы
невиновных людей арестовываете, а у нашего кладовщика Норина Сергея в
кладовой гниет зерно»^2 . Тут же было собрано правление колхоза,
приглашен С. Норин. Колхозники проверили пшеницу и сочли ее годной.
Нори­на, тем не менее, арестовали и в числе прочих провели по
рассматри­ваемому делу. Тема порченого зерна на допросе не затрагивалась^3 .

^1 Норин Г. Н. и другие // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 13913. Л. 22.

^2 Там же. Л. 66.

^3 У этого сюжета есть еще одна любопытная деталь. Маховиков знал от
односельчан, что во время Первой мировой войны Норин (по анкете
аресто­ванного служил у белых) был коммунистом, сбежал из армии и
находился на подпольной работе. О том, когда он вышел из партии,
информации в до­кументе нет.


Приведенный пример показывает, что проблема выполнения плана по арестам
решалась любыми способами. Вероятно, к ноябрю 1937 г. был исчерпан или
почти исчерпан запас оперативных матери­алов, что подталкивало
сотрудников районных отделов НКВД к бо­лее грубым методам работы.


Помимо перечисленных категорий арестованных мы можем вы­делить еще одну
— это сельские жители, причиной ареста которых являлись экономические
преступления (бесхозяйственность, рас­траты), хулиганство,
«неправильные» связи и т. п., выявленные не­задолго до начала массовых
репрессий. В обычных условиях их дела разбирались бы милицией или
контрольными советскими органами, но в 1937 г. им давалась политическая
оценка.

Показательно в этом смысле дело Гуляевых, по которому прохо­дило пять
колхозников Юрлинского района. Группу^1 «обслуживали» два секретных
агента, сведения от которых стали одним из оснований для начала
следствия. Основная масса компрометирующего материала в этом деле
посвящена трем из них. Вроде бы эти трое участвовали в 1918 г. в
восстании (село Полва). Сами они на допросах эти обвинения отрицали. Все
трое были идентифицированы как кулаки, вели антисо­ветские разговоры и
т. п. Все указывает на то, что они принадлежат к той же категории
арестованных, что и Куляшова, о которой шла речь выше. Нам в данном
случае больше интересны другие два участника «контрреволюционной
группировки»: К. А. Анферов и А. П. Гуляев.

Ни тому, ни другому участие в полвинском восстании в вину не вменялось.
У Анферова, правда, повстанцами были брат и два дяди, а у Гуляева отец.
Анферов, если верить характеристике сельсовета, был кулаком до
коллективизации, а Гуляев и вовсе был лишь сыном кулака. В 1930 г. оба
вступили в колхоз, при этом никаких сведений об их раскулачивании или
высылке в документах мы не обнаружили. Мало того, Гуляев некоторое время
был членом ВЛКСМ (выбыл ме­ханически из-за неуплаты взносов и
непосещения собраний).

^1 Изначально в группе было больше пяти человек. Пять описываемых
колхозников — это то, что от нее осталось (версия следствия).

^2 Гуляев Г. Е. и другие // ГОПАПО. Ф. 643/2. On. 1. Д. 28792. Л. 9.


Весь компромат на них относится к 1936-1937 гг. Анферов в
ха­рактеристике сельсовета обвинялся в воровстве фуража, разложении
трудовой дисциплины, а также в том, что «доводил лошадей до самой низкой
упитанности»^2 . Все это интерпретировалось как вредитель­ство. На
Гуляева материалов было и того меньше. Ему приписывались критические
разговоры, подлинность которых под вопросом, главное же — «связи» с
врагами, которые разваливают колхоз, и «неправиль­ный» отец. Последнее
было даже отражено в приговоре тройки: «Сын кулака, волостного старосты,
расстрелянного красными в 1918 г. за участие в кулацком восстании»^3 .


Как видим, оба колхозника не обладали богатой антисоветской биографией.
Их грехи с трудом умещаются в рамки приказа № 00447. Родственные связи,
на которые упирало следствие, вообще к прика­зу отношения не имели.
Чекисты вышли из положения очень прос­то — «доказали», что все пятеро
являлись членами «первичной к-р. повстанческой ячейки». В конце сентября
1937 г. К. А. Анферов был расстрелян, а А. П. Гуляев получил 10 лет ИТЛ.



Казус Морилова

В 1936-1937 гг. кунгурский райотдел НКВД вел агентурную раз­работку под
кодовым названием «Суслики». Информацию по этой разработке поставляли
несколько секретных сотрудников, больше же всего старался некто
«Марилов». В августе 1937 г. лица, нахо­дившиеся в разработке, были
арестованы. Почти все они были жи­телями деревни Беркутово. Главным
свидетелем по делу выступил их односельчанин, бывший красногвардеец,
инвалид второй группы Т. С. Морилов. Основанием для ареста, помимо
оперативных данных, послужили два доноса, написанные в июне того же
года. Автором од­ного из доносов был все тот же бывший красногвардеец.

Морилов дал подробные показания на большинство из десяти арестованных,
которые — с его слов — во время Гражданской войны были активными
белогвардейцами. Картина, нарисованная Мори-ловым, была дополнена
другими свидетелями, и на свет появилась очередная «к-р вредительская
группа кулаков». Все арестованные получили по 10 лет лагерей.

В 1958 г. в период реабилитации был допрошен один из постра­давших по
этому делу, а также несколько свидетелей. Все они расска­зали несколько
интересных подробностей о Т. С. Морилове.

В Беркутово Морилов приехал лишь в начале 1930-х гг. Поэтому источник
его информации о белом прошлом местных жителей совсем не ясен. Он был
очень беспокойным соседом. Любил выпить, причем за чужой счет. Пьяный
бегал по деревне, кричал: «Посажу всех, если не поставите поллитра».
Затевал драки. В колхозе почти не работал, хотя почему-то получал
трудодни. По деревне ходили слухи, что он пишет доносы.

Однажды к Морилову с обыском нагрянула милиция (опустим причины обыска,
они здесь не так важны). У бывшего красногвардей­ца были обнаружены
документы, указывающие на то, что он служил в белой армии. Во-первых,
удостоверение о праве «вылавливать пар­


тизан и советских работников», во-вторых, «благодарность за троих
расстрелянных партизан от командования армии Колчака»^1 .

В начале 1937 г. бывшего охотника за партизанами судили^2 . На суде
выяснились другие биографические подробности. До приезда в Беркутово
Морилов жил в нынешней Кировской области, состоял в партии. В 1931 г.
его из ВКП(б) исключили за сокрытие фактов био­графии. Выяснилось, что
до революции он был стражником. После этого Морилов перерезал себе
горло, однако его спасли.

Суд приговорил Морилова к 2 годам лишения свободы, но он «по­чему-то»
наказание не отбывал. Вскоре после ареста «группы кула­ков», Морилов «за
плохую работу» был исключен из колхоза, уехал в Свердловск, где и умер.

Материалы дела, о котором мы пишем, показывают, что Т. С. Мо­рилов и
агент «Марилов», скорее всего, одно и то же лицо. Нам не известно, когда
и при каких обстоятельствах началось его сотруд­ничество с НКВД. Важно,
как нам кажется, обратить внимание на другое. Современные концепции и
методы исторического анализа предполагают внимательное отношение к
выявленным в процессе исследования казусам. «Всякий документ, даже самый
аномальный, может быть помещен в некоторую серию. Более того: будучи
адекват­но проанализирован, он может пролить свет на более широкую серию
документов», — утверждает известный итальянский историк Карло Гинзбург^3
. Что мы можем увидеть, проанализировав случай с Мори-ловым под таким
углом зрения?

^1 Гилев Н. С. и другие // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 13553. Л. 239-240.

^2 Из показаний очевидцев не совсем ясно, сколько судов над Т. С.
Мори-ловым прошло в то время — 1 или 2.

^3 Гинзбург К. Вместо заключения. Микроистория: две-три вещи, кото­рые
я о ней знаю // Гинзбург К. Мифы — эмблемы — приметы: Морфология и
история. Сборник статей. М.: Новое издательство, 2004. С. 299.


По всем признакам Морилов — потенциальная жертва приказа № 00447, — он
не просто служил в белой армии, он был карателем. Однако этот факт
никого не заинтересовал, и Морилов остался на свободе. И дело, на наш
взгляд, вовсе не в том, что он был сексо­том, — это для ГБ не являлось
препятствием для ареста. Дело в том, что с его помощью можно было
создавать групповые дела, а, сле­довательно, быстрее выполнять план. О
групповых делах и пойдет речь в следующем разделе, но прежде еще одно
замечание. На ра­зобранном выше примере мы видим, что агент мог играть в
конс­труировании дела сразу несколько ролей. Во-первых, свою роль


источника, во-вторых, роль автора доносов и, в-третьих, открытую роль
основного свидетеля. Подобные открытия заставляют более критично
относиться к свидетельским показаниям как к источнику информации^1 .

Групповые дела

Приказ № 00447 в Свердловской области был серьезно скоррек­тирован
местным руководителем НКВД Д. М. Дмитриевым. От под­чиненных требовалось
не просто найти и покарать врагов, но еще и выявить разветвленную
повстанческую организацию.

Не все райотделы сразу смогли включиться в игру. Практикова­лись аресты
одиночек без попыток расширить круг подозреваемых (например, дело
Куляшовой). Кто-то пытался найти реальные фак­ты — хотя бы в доносах —
существования таких организаций. 2 ав­густа 1937 г. на имя начальника
Добрянского РО НКВД поступила докладная от подчиненного. В нем со
ссылкой на парторга Чиркова^2 излагался компромат на бывшего
председателя Таборского сель­совета А. Е. Ворошнина и ряд лиц,
намеченных для ареста. В конце докладной сотрудник сообщает: «...об
организации банды, с кем он хотит действовать Чирков сказал что он не
знает и никому об этом не говорил что Ворошнин организует какую то
банду»^3 .

То ли энкавэдэшники искренне хотели найти «банду», то ли Чир­ков не
понял, что от него хотят. Так или иначе, необходимого сви­детельства они
не получили. Следователь, правда, предпринял еще одну попытку. На
допросе уже арестованному Ворошнину был задан вопрос — получал ли он
задания от Головина^4 . Ворошнин ответил от­рицательно, и эта тема
больше не поднималась.

^1 Нельзя также забывать о том, что в 50-е гг. свидетели в массовом
поряд­ке отказывались от своих показаний, данных в 1937-1938 гг.

^2 Сообщения деревенских коммунистов и комсомольцев были еще од­ним,
помимо сельсоветов, источником информации для НКВД. Этот вид ис­точника
в делах встречается редко.

^3 Дело А. Е. Ворошнина и других // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 14346.
Л. 77-78.

^4 Головин Василий Федорович (1893-1937), председатель Уральского
облисполкома.


Аресты по делу Ворошнина шли с 5 августа по 6 сентября 1937 г. За это
время добрянские чекисты, видимо, поняли, чего от них ждут наверху, и
сконструировали «контрреволюционную повстанческую группу церковников» из
10 человек. Все было сделано почти как надо.


Почему «почти»? В деле не была указана связь с общеуральской
пов­станческой организацией. Группа получилась локальной.

Создание именно локальных контрреволюционных групп харак­терно для
начального периода репрессий. Мы обнаружили их при анализе дел,
проведенных в Добрянском, Верещагинском, Чердын-ском, Еловском,
Ординском, Осинском и Кунгурском районах. Ис­ключение составляли лишь
районы Коми-Пермяцкого округа.

Как создавались локальные группы? Сотрудники НКВД стара­лись выявить
связи арестованного или намеченного к аресту. Со­ответствующие вопросы
задавались и свидетелям и обвиняемым. Секретарь Таборского сельсовета Г.
Д. Тарасов, например, на вопрос о его «близких связях» заявил, что по
работе и совместной выпивке связан с председателем сельсовета А. Е.
Ворошниным. Тема совмес­тного употребления спиртного вообще часто
встречается в протоко­лах допросов.

Другие варианты контактов, о которых часто идет речь в делах, — это
родственные связи и принадлежность к церковному активу.

Высшим достижением сотрудников прикамских отделов НКВД было превращение
связанных между собой граждан в «повстан­ческие ячейки» и «взводы»
большой общеуральской организации. Наибольших успехов в этом направлении
достигли работники ГБ Коми-Пермяцкого округа. Они подключали к
общеуральской орга­низации как локальные группы, так и отдельных граждан.

Добивались этого несколькими путями. Во-первых, в распоряже­нии ОКРО
НКВД находился список Ветошева^1 и «памятная книж­ка» Вилесова^2 . По
версии следствия, в этих документах под видом «стахановцев» и
«ударников» содержались списки членов повстан­ческой организации^3 .
Списки облегчали работу следователей. Доста­точно было обнаружить
человека, например, в «памятной книжке», и необходимость в других
документах отпадала.

^1 Ветошев Я. А. — секретарь Кудымкарского райкома комитета ВКП(б).

^2 Вилесов И. С. — бывший председатель Юсьвенского РИКа, арестован в
феврале 1937 г.

^3 См. об этом: «Кулацкая операция на территории Прикамья в 1937— 1938
гг.».


Второй путь, вспомогательный: выписки из допросов уже арес­тованных и
признавшихся людей. Здесь тоже фигурируют списки, правда, не такие
бездонные, как у Ветошева и Вилесова. Не брезга­ют использовать и
«мертвые души». Выстраивалась цепочка призна­тельных показаний, причем в
начале этой цепочки ставилось несу­


шествующее лицо. По крайней мере, в 50-х гг. установить личности
признававшихся и место нахождения подлинников допросов сотруд­ники КГБ
не могли^1 .

Подведем итоги. Приказ № 00447 указывал на деревню как глав­ное место,
где обитают враги советской власти. Несмотря на это, в Прикамье главный
удар «кулацкой операции» был нанесен совсем не по сельской местности.
Лишь четверть репрессированных в этом регионе граждан являлась
деревенскими жителями. При этом самой пострадавшей подгруппой были
колхозники, а с точки зрения нацио­нальной принадлежности — русские,
коми-пермяки (22,3 % репрес­сированных!), татары и башкиры.

Согласно идеологии приказа № 00447 прежде всего арестовывать следовало
«бывших». Однако их поведение далеко не всегда давало повод для ареста и
тем более жестокого наказания. К тому же этих «бывших» не хватало для
выполнения плана арестов. Первая пробле­ма снималась относительно легко:
материалы следствия подгонялись под обвинение, невзирая на нестыковки.
Вторую решить было невоз­можно, и работники ГБ начали арестовывать
людей, принадлежав­ших к категориям, не указанным в приказе, т. е.
рядовых колхозников вместе с начальством — с председателями,
бригадирами, членами правлений и т. п. Судя по показаниям свидетелей
1950-х гг., среди них нередко встречались люди, лояльные к власти,
ценные работники.

Известный американский историк Шейла Фицпатрик в своей работе
«Сталинские крестьяне» описывает региональные судебные процессы 1937 г.
над районным начальством. Особенность этих про­цессов заключалась,
помимо прочего, в том, что простые колхозни­ки на них могли свободно
критиковать бывшее руководство, припо­миная им все обиды последних лет.
Ни до, ни после этого «сталин­ские крестьяне» подобной свободы не имели.
Для обозначения этой уникальной ситуации Ш. Фицпатрик использовала образ
карнава­ла — праздника, на котором на время люди играют не свойственные
им роли, когда многое позволяется^2 .

^1 См.: например, Пономарев М. В. и другие // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1.
Д. 9926. Л. 113-114.

^2 Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской
России в 30-е годы: деревня. М.: РОССПЭН, 2001. С. 347.


На наш взгляд, перечень социальных персонажей, участвующих в этом
«празднике», можно расширить. В 1937-1938 гг. участниками кровавого
карнавала становились и следователи НКВД. Они вдруг


оказались в особой ситуации, когда совсем не обязательными стали
следственные процедуры и выполнение закона. Стало возможным арестовать
«бывшего» за то, что он «бывший», или подозрительного или вообще
случайно подвернувшегося человека. Для статистики.

Подавляющее большинство репрессированных сельских жителей было
арестовано и осуждено в течение четырех месяцев: в августе-но­ябре 1937
г. Трудно точно установить причины резкого снижения ко­личества арестов
в сельском Прикамье. С одной стороны, возможно, сыграл свою роль
климатический фактор. «Изъятия» деревенских жителей в зимних условиях не
позволяли поддерживать необходи­мый темп выполнения и перевыполнения
плана, которого требовали сверху. Гораздо рациональнее было производить
массовые аресты в больших городах, вроде Кизела или Перми.

Основаниями для «изъятий» были агентурные донесения и по­казания
свидетелей, датированные иногда 1935-1936 гг. Чаще все­го арестованные
обвинялись в антисоветской агитации и контрре­волюционном повстанчестве,
что влекло за собой расстрел (чаще всего) или 10 лет лагерей, т. е.
максимальные из предусмотренных наказаний.

Большинство репрессированных сельских жителей обвинялись в том, что были
участниками повстанческих объединений. Констру­ирование этих объединений
следователи проводили на основе выяв­ленных дружеских, официальных,
родственных и религиозных связей арестованных. По требованию
свердловского начальства обвиняемых включали в состав большой
общеуральской повстанческой организа­ции, однако не во всех районах
следователи сразу начали выполнять это «пожелание». Зачастую придуманные
группы имели локальный характер, т. е. их деятельность не
распространялась за пределы места проживания арестованных.

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Примечание. Отправлять комментарии могут только участники этого блога.