суббота, 10 сентября 2011 г.

Массовый террор в Прикамье в 1937-1938 гг 6/10

Итоги

В приказе № 00447 нет такой категории, как служащие, но послед­них
репрессировано более тысячи человек. Под действие приказа подпали разные
категории служащих — руководители и специалис­ты, они были людьми со
связями, а это помогало следователям фаб­риковать повстанческие
организации, связанные через отдельных, наиболее высокопоставленных
представителей, в единую сеть. При­чем если на первый взгляд кажется,
что наиболее образованных и занимающих значительный пост служащих можно
отправить на ка­кой-либо процесс, то на деле выходило, что их проводили
через ту же местную тройку УНКВД.

^1 Начальник отдела боевой подготовки Осоавиахима Анисимов был
завербован троцкистом Балтгалвом Карлом Андреевичем, председателем
Пермского городского Осоавиахима. Приговорен к ВМН // Дело по обвине­нию
Анисимова А. А. ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 13082.


«Изъятие» мелких и средних служащих, оказавшихся жертвами массовой
операции, высококвалифицированных специалистов мог­ло оказать влияние на
развитие промышленности. Проблемы и так существовали, пятилетки не
выполнялись, в сельском хозяйстве был кризис хлебозаготовок. И свалить
вину на вредительство было одним из возможных выходов. Однако
качественных работников и так было недостаточно, а массовая операция еще
сократила их количество.


Пик арестов служащих падает на октябрь 1937 г. В течение месяца шло
оформление дел, поэтому на ноябрь приходится самое большое количество
осуждений. Самыми распространенными обвинениями были шпионаж и
антисоветская агитация. Приговаривали чаще всего к расстрелу. И
признания, хоть и были желательны, но почти не вли­яли на исход дела.
Ведение следствия было последовательным, но не всегда добросовестным.

Можно вывести типологию дел на служащих, которая, скорее все­го,
совпадает с типологией дел по другим социальным категориям:

^1 Дело по обвинению Каменева Т. Д., Оборина Н. Т., Булютина А. Р. и
др., всего 10 человек // ГОПАПО. Ф. 643/2. On. 1. Д. 27814. С. 25-25 об.


1) Дела, объединяющие группу подследственных. Они могут быть
многотомными. Показания пишутся следователями и изобличают других
арестованных по этому и другим делам. Признание обязатель­но только для
главных фигурантов. На приговор это не влияет. Не­смотря на форсирование
скорости выведения дел на тройку. Даже в декабрьских делах имеются
доносы и сводки сексотов. Пример: В деле о контрреволюционной
диверсионной вредительской организации в системе Пермского городского
коммунального хозяйства имеются выписки из нескольких статей областной
газеты «Звезда» о враче Се­меновой, в начале дела — 2 доноса на
комплектовщика фабрики Пер-модежда Каменева от 13.05.37 и 2.06.37
(писали рабочие в горотдел НКВД), а также рукописные сводки агента
«Ударник» от 28.10.37 г. о зав. коммунальным отделом Кагановического
райсовета Колчине, что он «за свою "работу" берет маслом. Мясокомбинат
продавал Кол-чину мясо только по 2 р. 50 коп. килограмм. <...>
содействовал какой-то семье приобрести дом, у этих граждан живет в Сочи
дочь... должна его бесплатно содержать...»^1 . Арестовали всех десятерых
в один день 18.12.37. В деле есть связь с ранее арестованным Пелевиным —
на­чальником пермского Горкомхоза и зам директора Мединститута. Приговор
тройки — ВМН — вынесен 30 декабря 1937 г.

2) Дела с показаниями свидетелей, меморандумами агентов или доносами.
Эти дела обычно открывались на одного человека и редко связывали его с
какой-либо организацией. Не арестованные свиде­тели рассказывали об
антисоветских высказываниях подследствен­ных. Эти показания в период
массовой операции брали в один день, сразу после ареста, свидетелей
редко было больше трех. Например, дело Пыстогова Николая Алексеевича. Ф.
641/1. Д. 13393. Учитель Кудымкарского педагогического училища. В деле 3
допроса свиде­телей — все от 17 сентября 37 г. Этим же числом датируются
арест и обыск. Тогда же допросили самого подследственного — в 2
вопро­са, он вину не признал. А 18 сентября — обвинительное заключение:


«за систематическую контрреволюционную пропаганду, антисоветс­кие
анекдоты и "газеты врут и восхваляют жизнь в СССР..."» (Л. 21),
13.10.37, тройка приговорила его к 10 годам заключения.

3) Дела с показаниями других обвиняемых. В деле только те мате­риалы,
которые перечислены в Оперативном приказе № 00447 в раз­деле «Порядок
ведения следствия», п. 2, и изобличающие показания. Признание
обвиняемого роли не играет. Например, кассир-инкасса­тор Пермского
дегазационного отдела Осоавиахима была арестована 17.12.37, не
призналась в участии в шпионской организации. Все, кто дал на нее
показания, были передопрошены, якобы ранее скрыли Ба-зилевич от
следствия. 15.01.38, тройка приговорила ее к ВМН^1 .

Вовлечение служащих в массовую операцию является надежней­шим
свидетельством того, что для оперативников местного звена ди­рективные
указания центра не являлись исчерпывающими и осново­полагающими. Сейчас
уже не узнать, какие были бюрократические резоны у руководителей
Свердловского УНКВД нарушать приказ: не хотели перегружать делами
выездную комиссию Военной Колле­гии Верховного Суда СССР, сомневались в
качестве доказательного материала или просто спешили за счет «белых
офицеров», маскиро­вавшихся под бухгалтеров и инкассаторов, выполнить
раньше срока лимиты. Или рядовые оперативники таким образом выполняли
план: столько-то человек выставить на «тройку» в течение месяца; а
секре­тарь этой тройки, по горло загруженный работой, не заметил, что
ему привезли из Кизела или Березников.

Разделение массовых операций на национальные и кулацкие ли­нии на местах
не выдерживалось. По кулацкой операции осуждали за шпионаж бывших
иностранных подданных. По национальным операциям отправляли на «тройку»
мнимых повстанцев с русскими и украинскими фамилиями.

Из трудпоселенцев, снова переименованных в кулаков, создава­ли в
процессе следствия взводы и роты под командой отставленных партийных
начальников. Работники НКВД не имели представления о том, что между
политической и социальной чистками есть принци­пиальная разница.

Все эти нарушения приказа в ходе операций не рассматривались областным
руководством в качестве вины или недоработки их подчи­ненных. Все это
было в порядке вещей.

^1 Дело по обвинению Базилевич Серафимы Алексеевны // ГОПАПО Ф. 643/2.
On. 1. Д. 30879.




А. Кимерлинг


РЕПРЕССИИ ПРОТИВ ДУХОВЕНСТВА В ХОДЕ ПРОВЕДЕНИЯ КУЛАЦКОЙ ОПЕРАЦИИ В
ПРИКАМЬЕ (1937-1938 гг.)



Данное исследование представляет собой попытку разобраться в том, как
репрессии, проводимые согласно «Оперативному приказу народного комиссара
внутренних дел Союза СССР № 00447», затро­нули сравнительно небольшую и
очень специфическую группу — ду­ховенство. Выполнено исследование на
основании материалов, храня­щихся в Государственном
общественно-политическом архиве Перм­ской области (ГОПАПО). Прежде
всего, это следственные и надзор­ные дела арестованных (51 единица
хранения). Помимо этого, исполь­зовалась база данных на репрессированных
в Прикамье, составленная работниками архива. В базе нами были отобраны
дела арестованных, в качестве места работы/должности которых было
указано следующее: «священник», «дьякон», «поп», «мулла», «служитель
культа», «старо­обрядческий поп», «псаломщик», «церковный староста»,
«монах/мо­нашка», «протоиерей». Они, в свою очередь, были разбиты на две
ка­тегории: собственно служители культа и те, кто на советском жаргоне
именовались «активными церковниками». Как правило, по одному и тому же
следственному делу вместе со священниками^1 и «активными церковниками»
проходят несколько прихожан или, так сказать, «тех­нический персонал»
вроде церковных и кладбищенских сторожей и т. п., которых мы исключим из
предмета нашего исследования.

^1 В базе данных значатся всего пять мулл, поэтому в дальнейшем мы
бу­дем пользоваться термином «священник», если контекст не потребует
допол­нительного определения.

^2 ГОПАПО. Ф. 970. Оп. 3. Д. 118. Л. 76-80.


К сожалению, нам не удалось обнаружить сколь-нибудь значи­тельных данных
о репрессированных сектантах, хотя из директивы, разосланной секретарем
обкома ВКП(б) Кабаковым 24 апреля 1937 г. горкомам и райкомам ВКП(б),
явствует, что сведения об их «контрре­волюционной и террористической
деятельности» органам НКВД из­вестны, и партийное руководство об этих
сведениях информировано^2 .


В самом тексте приказа № 00447 исследуемая группа упомянута дважды.
Первый раз в преамбуле, где констатируется тот факт, что в деревне осело
«много в прошлом репрессированных церковников и сектантов», а второй раз
— при перечислении контингентов, под­лежащих репрессии, в пункте 6:
«Наиболее активные антисоветские элементы из бывших кулаков, карателей,
бандитов, белых, сектант­ских активистов, церковников и прочих, которые
содержатся сейчас в тюрьмах, трудовых поселках и колониях и продолжают
вести там антисоветскую подрывную работу». Если предположить, что
испол­нители приказа строго придерживались бы его буквы, то объектом
репрессий стали бы преимущественно лица духовного звания, уже судимые по
ст. 58 УК РСФСР, находящиеся в ссылке или трудопо-селенцы. Однако даже
беглого знакомства со следственными делами вполне достаточно, чтобы
убедиться — это далеко не всегда так. Если прежние аресты и судимости
условно обозначить как «биографию», а нахождение в тюрьме, лагере,
местах ссылки и трудовом поселе­нии — как «географию», то и по
«биографии», и по «географии» при­каз трактовался вольно и расширительно.

В связи с этим возникает проблема, которую, в общем, можно
сформулировать так: в каком качестве тот или иной человек попадал под
каток репрессивной машины? Другими словами — в какой мере те или иные
социальные качества репрессируемого оказывались кор­релятом тех
номинаций, которые фигурируют в определении тройки при УНКВД по его делу?

Если предположить, что арестован, допустим, колхозник, раску­лаченный и
в прошлом судимый по ст. 61 УК (т. е. как неплательщик налогов и
сборов), оказавшийся сектантом да еще к тому же немцем, осужденный затем
тройкой как участник контрреволюционной по­встанческой организации, что
именно сыграло в этом определяющую роль? Не исключено, что он просто был
подходящей «вешалкой» для заранее придуманной следователем «сказки»,
будучи вскользь упо­мянут другим арестованным. В таком случае он мог бы
быть и ранее не судимым бухгалтером, русским, неверующим, а зачисление
его в любую группу по любому значимому критерию выборки носило бы
случайный характер, сама же подобная группа являлась бы лишь
ста­тистической.

Применительно к предмету нашего исследования, как будет по­казано в
дальнейшем, ситуация складывалась по-другому. Иначе го­воря, анализ
следственных дел показал: попа арестовывали именно как попа, и «в нем
самом» было нечто такое, что делало священника практически идеальным
объектом репрессий. Но для того, чтобы вы­


яснить, почему это так, нам необходимо рассмотреть несколько
су­щественных аспектов отношений церкви и советского государства,
которые являются контекстом анализируемых событий.

Черт в огороде, или проблема существования церкви в условиях
пролетарской диктатуры

В августе 1937 г. в селе Богородское Щучье-Озерского района объявился
нечистый. Князь тьмы материализовался в совершенно неподходящем месте, а
именно — в огороде, возле которого играли дети. Напугав их до
полусмерти, черт куда-то сгинул. А через неко­торое время к детишкам
подошла бывшая монашка Клавдия Ники­тична Змеева, которая, как написал в
газете «Вперед» от 19 сентября аноним, скрывшийся под псевдонимом
«Богородский», «стала их агитировать, что вот мол, хотят закрывать
церковь, так появился "не­чистый", "сатана". Велела передать это
родителям»^1 .

Как выяснилось впоследствии компетентными органами, в деле не было ни
грана инфернального — сатаной нарядилась сама вы­шеупомянутая Клавдия
Никитична. Путем этой незамысловатой любительской инсценировки она
стремилась побудить односельчан бороться за сохранение Богородской
церкви, здание которой (по сло­вам того же анонима) «пришло в
негодность, может обрушиться и повлечет за собой десятки человеческих
жертв»^2 (оставляем стиль на совести автора).

Вся эта история о «черте в огороде», выдержанная в водевильно-бурлескном
духе, могла бы стать лишь поводом для сатирических уп­ражнений в
какой-нибудь газете «Воинствующий безбожник» — если хотя бы на секунду
забыть о том, что и сама Клавдия Змеева, и дьякон Богородской церкви
Василий Дульцов (вдохновитель «провокации») были приговорены тройкой при
УНКВД к высшей мере наказания и расстреляны. История, безусловно,
показательная во многих отноше­ниях, но приведена в данном случае как
метафора, иллюстрирующая положение самой церкви в 1937 г.

В самом деле, чем она еще могла выглядеть тогда, как не выход­цем из
«потустороннего мира», невесть как попавшим в наш «социа­листический
огород»? Действительно, в общественной жизни страны церковь к середине
30-х гг. оставалась едва ли не единственным уце­левшим осколком
дооктябрьского прошлого, массовой организацией,


которую новая власть не смогла (или не захотела) интегрировать. Но если
развернуть эту метафору, то в ней обнаружатся еще несколько любопытных
смысловых оттенков. Во-первых, так же как и всякий уважающий себя
дьявол, церковь занимается ловлей душ, и при этом совершенно
по-дьявольски лжет, «ибо нет в нем истины; когда гово­рит он ложь,
говорит свое, ибо он лжец и отец лжи» (От Иоанна, 8:44). Но ведь от
нашего внимания не должно ускользнуть, во-вторых, то, что и сам черт-то
на проверку — подложный, не настоящий. Пугало для детишек, да и только.

Относительно последнего никаких сомнений быть не долж­но — вопрос о
соотношении «царства и священства» в советской России был решен
окончательно и бесповоротно уже к 1922 г., в ходе кампании по изъятию
церковных ценностей. Как это было продела­но на Урале, вполне
убедительно показано на основе многочислен­ных источников в работе М. Г.
Нечаева^1 . Второй, не менее сильный удар церковь испытала в период
коллективизации — в просмот­ренных нами делах неоднократно упоминаются
церкви, закрытые в 1933-1934 гг. по решению общего собрания колхозников.
Лишенная имущества, ограбленная, контролируемая извне и «просвечиваемая»
изнутри «осведомами» из рядов духовенства, церковь явно не могла быть
по-настоящему серьезным противником. Тем не менее, в 1937 г. в ходе
«кулацкой операции» по ней будет нанесен новый, невидан­ный по
жестокости удар. Возникает вопрос: зачем же так всерьез за­ниматься
экзорсизмом, если дьявол — ряженый?

Как представляется, можно указать два резона подобных дейс­твий. Первый,
совершенно очевидный, заключается в том, что даже сломленная церковь
могла быть источником какого-то беспокойства и (пусть мелких)
неприятностей. Второй состоит не в том, что она де­лала, а в том, что
она являлась общенациональной иерархизирован-ной организацией.
Рассмотрим оба мотива.

^1 См.: Нечаев М. Г. Церковь на Урале в период великих потрясений:
1917-1922: Монография / Уральский гос. ун-т; Перм. гос. пед. ун-т.
Пермь, 2004.

^2 Из воспоминаний террориста Петра Севастьянова: «В детстве, как мне
рассказывала мать, что мой отец будучи пьяным во время ее избиения
вы­бросил, якобы, меня из качалки на улицу через окно, с того времени у
меня получается некоторая ограниченность». Из акта освидетельствования его


Если не принимать в расчет бредни относительно комплектова­ния
повстанческих взводов из прихожан (с церковными старостами в роли
командиров) или создания мобильных бригад из полоумных
нищебродов-юродивых для разбора железнодорожных путей^2 , равно


как и срыва посевной (или уборочной) методом отмечания церков­ных
праздников, в сухом остатке все же остается несколько способов, которыми
церковь могла досадить власти.

Первый имеет сугубо конъюнктурную природу и относится толь­ко к периоду
от опубликования сталинской Конституции в 1936 г. до первых выборов в
Верховный Совет в 1937 г.Поскольку каждой совершеннолетней живой душе
было даровано избирательное право, вопрос об их ловле приобретал
некоторое политическое значение. Разумеется, власть сделает все
необходимое для того, чтобы в Вер­ховном Совете не появилась «черная
фракция», строго указав, напри­мер, что церковная община не является
общественной организацией, следовательно, не может выдвигать своих
кандидатов. И после пер­вых же выборов стало понятно — «Они не
пройдут!». Но, как явс­твует из многочисленных показаний подследственных
и агентурной информации, в 1936-1937 гг. и духовенство, и церковный
актив из прихожан питали на этот счет некоторые иллюзии^1 .
Следовательно, возможны (гипотетически) некоторые эксцессы во время
предвыбор­ной кампании и в ходе самих выборов. А за это местное
начальство по головке не погладят.

Второй, более общий повод для беспокойства заключался в том, что для
правящей партии церковь по-прежнему оставалась идейным противником. Не
стоит, конечно, при анализе причин репрессий придавать особое значение
идеологии, но это обстоятельство имело совершенно определенный
прагматический аспект. При любой акти­визации деятельности духовенства в
адрес представителей партий­ной номенклатуры соответствующего уровня мог
раздаться (и часто раздавался) начальственный окрик — дескать, что-то
черти в вашем огороде расшалились, плохо антирелигиозная пропаганда
поставле­на. За этим могли последовать оргвыводы — со всеми присущими
1937 г. последствиями.

в Пермской психиатрической больнице докторами Вертгеймом и Старици-ным:
«обнаруживает врожденное умственное недоразвитие (слабоумие в глубокой
степени) и за свои деяния не ответственен». ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д.
13385. Т. 2. Л. 54.

^1 Пример «расширительного» толкования конституции 1936 года: прото­кол
допроса дьякона Плотникова от 1 сентября 1937 г. о контрреволюцион­ной
деятельности единоличника А. И. Першина. ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д.
13385. Т. 1. Л. 10-11.


Но главное, как представляется, все-таки было другое. Проблема не
столько в том, что ВКП(б) рассматривала церковь в качестве кон­курента
на ниве «ловли человеков». Дело в том, что церковь и партия


были удивительно похожи структурно и организационно. Уподоб­ление партии
церкви (орден меченосцев и т. п.), как и демонстрация религиоподобных
черт догматизированного марксизма, набили оско­мину. Но можно взглянуть
на это и с другой стороны: иерархические церковные структуры были
совершенно изоморфны партийным и формировались (если можно предложить
такое определение) по па-раноменклатурному принципу. Применительно к
конкретной епархии это означало, что существовало определенное
количество «номенк­латурных позиций» настоятелей церковных приходов,
священников, заполняемых методом назначения сверху из строго
определенного контингента, отвечающего каноническим требованиям.
Несколько приходов объединялись в благочиние, а назначаемый благочинный
выступал промежуточной инстанцией («инструктором обкома») между ним и
архиереем. Снуя, как челнок, между приходом и епархи­альным центром, он
находился в личном контакте, с одной стороны, с его главой, а с другой —
с приходским советом, попом, дьяконом, псаломщиком и т. п. Священники
частенько навещали по делам епар­хиальное управление, общались друг с
другом, вместе праздновали церковные праздники, выпивали (как без
этого!), обсуждали церков­ные (и не только) дела.

Одним словом, духовенство действительно было закрытой корпо­рацией,
пронизанной личными связями, организованной и централи­зованной. В этом
смысле самоопределение церкви как земного тела Христова — удачная
метафора, т. к. «контрреволюция» в любом из его органов, подобно раковой
опухоли, неизбежно должна была пора­зить метастазами все тело. А уж
арест епископа, разумеется, должен был бы иметь для его клира такие же
последствия, как и арест секре­таря обкома для всех тех, кто делал при
нем номенклатурную карье­ру. Поистине, духовенство — идеальная среда для
конструирования всяческих антисоветских центров, организаций и их
подразделений, вербовок и т. д. Такой возможностью не воспользовался бы
только ленивый, а в 1937 г. в НКВД ленивые не задерживались.



Сто дней до приказа

Судьба духовенства пермской епархии, в общем, была предопре­делена
задолго до появления приказа № 00447. Первым признаком надвигающейся
бури стало разосланное всем городским и районным комитетам партии
секретное письмо секретаря Уральского обкома ВКП(б) И. Д. Кабакова от 24
апреля 1937 г., специально посвящен­ное деятельности духовенства. В нем
указывалось: «За последнее


время в области в целом ряде районов развивают активную
контр­революционную деятельность церковники и сектанты, которые на­ряду
с попытками использования легальных возможностей новой Конституции
перешли к острым формам контрреволюционной ра­боты. Безусловно,
церковники и сектанты будут пытаться исполь­зовать совпадение пасхи с
первым днем мая для своей контррево­люционной агитации, попытки срыва
первомайских праздников, срыва разворота сева»^1 .

В качестве примера такой деятельности в письме фигурирует, на­пример,
поп Калашников, совместно с другими священниками орга­низовавший в
Чернушинском районе группу бродячего монашества из семи человек, которые
вознамерились устраивать крушения на же­лезной дороге, особенно поездов,
в которых будут ехать члены совет­ского правительства. Действительно,
священник И. Ф. Калашников был арестован 17 апреля 1937 г.^2 В то время
как партийные организа­ции благодушествовали, органы НКВД не дремали.

Вслед за указанием фактов активизации «контрреволюционной деятельности»
следовал безапелляционный вывод: «По своим фор­мам контрреволюционная
работа сектантов и церковников носит диверсионный и террористический
характер, указывает на наличие единого организующего центра, которым
нередко является японская разведка и троцкисты»^3 . Далее раздавали
затрещины местным пар­тийным начальникам: «Районные комитеты партии
антирелигиозной пропагандой, политической агитацией не занимаются, не
знают, что делают церковники и сектанты в их районах. Первичные
партийные и комсомольские организации оторваны от масс, среди верующей
молодежи не ведут антирелигиозной пропаганды, проходят мимо
контрреволюционной работы церковников и сектантов»^4 .

^1 ГОПАПО. Ф. 970. Оп. 3. Д. 118. Л. 76.

^2 ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 13385. Л. 14.

^3 Там же. Л. 77.

^4 Там же. Л. 80.


По сути, в письме Кабакова все уже сказано. Духовенство активи­зирует
свою деятельность, и это связано с принятием новой Консти­туции. За этой
активизацией церковников стоит некий центр, связан­ный с внутренней
контрреволюцией и иностранной агентурой. Пар­тийным и комсомольским
организациям предписано усилить рабо­ту. Подразделения НКВД уже
действуют, т. к. из письма видно, что аресты уже начались. Мы находим
подтверждения этому и в других источниках. Так, 19 мая начальник
Ворошиловского РОНКВД ка­


питан Г. Б. Моряков направляет секретарю Ворошиловского горко­ма ВКП(б)
Павловскому спецсообщение «О контрреволюционных проявлениях со стороны
духовенства Ворошиловского района». Оно демонстрирует прекрасную
осведомленность о деятельности церкви. Приведена понедельная статистика
пришедших на исповедь в дни великого поста, и сообщается об
антисоветской пропаганде священ­ника из Ленвинской церкви В. В.
Кочеткова и священника Городи-щенской церкви А. И. Словцова, с
указанием, что «попы Словцов и Кочетков арестованы»^1 .

Впоследствии дела на Калашникова, Словцова и Кочеткова по­падут на
рассмотрение тройки при УНКВД Свердловской области, созданной согласно
приказу № 00447. В том же апреле началось дело о «черной свадьбе» в
поселке Александровск^2 , а начальник особого отдела 82 стрелковой
дивизии, расквартированной под Пермью, Фе­дор Павлович Мозжерин произвел
первые аресты по делу «Союза трудового духовенства».

Таким образом, основные узелки будущего широкомасштабного «заговора
церковников» начинают сплетаться умелыми руками опе-ров НКВД еще весной
1937 г. Два открытых в апреле дела — попа-террориста Калашникова и
«Союза трудового духовенства» — быс­тро дадут выход на руководителей
епархии: управляющего делами епархии обновленческой ориентации архиерея
И. Н. Уфимцева, митрополита М. Трубина, архиепископа П. Холмогорцева,
еписко­па П. Савельева. А от них потянутся ниточки ко всем так или иначе
связанным с ними клирикам. В итоге всех подверстают к Уральскому
повстанческому штабу, «созданному» усилиями начальника Сверд­ловского
УНКВД Д. М. Дмитриева.

^1 ГОПАПО. Ф. 59. On. 1. Д. 302. Л. 106.

^2 В основе дела — история женитьбы дьякона М. Кукшинова на
акти­вистке-общественнице Т. Механошиной.


Но даже анализ этих «доприказных» дел, относящихся к апре­лю-августу
1937 г., вполне позволяет увидеть анатомию будущих следственных
фабрикатов. Прежде всего заметно наличие агентур­ных источников и
добровольных информаторов. Так, о содержании «антисоветских
высказываний» попа Словцова известно из доноса председателя церковного
совета Мельникова, направленного им, правда, не в НКВД, а благочинному
Лузянину. Поскольку высказы­вания, которые позволял себе в проповедях
Словцов, вызывали ото­ропь даже у «активного церковника», он счел за
благо попросить


прислать другого священника взамен «бешеного батюшки» и тем самым
предотвратить закрытие церкви^1 . Каким-то образом органам было известно
и содержание этого письма, отвезенного в Свердловск епископу П.
Савельеву благочинным Лузяниным 16 апреля, а также о произошедшей ранее,
31 марта встрече благочинного со строптивым батюшкой. Но иногда
председатели церковных советов не брезговали писать и прямо в НКВД^2 .

Вторая характерная деталь — интерес к связям в среде духовен­ства. При
личном обыске и у Словцова, и у Кочеткова были изъяты блокноты, и, судя
по всему, внимательно изучены, т. к. первого на до­просе спрашивали,
откуда у него адрес бывшего архиепископа Перм­ского Виталия
Покровского^3 (к этому времени отбывающего наказа­ние в Талицкой ИТК).
Второй подтвердил, что в записной книжке у него действительно есть адрес
митрополита М. Трубина^4 . Простой и незамысловатый прием: у пожилых,
как правило, священников обя­зательно есть «поминальник» с адресами —
вот тебе и контрреволю­ционные связи.

^1 См.: Протокол допроса Словцова от 2 мая // ГОПАПО. Ф. 643/2. On. 1.
Д. 29333. Л. 9-11.

^2 В деле Калашникова хранится донос председателя церковного совета
Василия Касьянова о бродячем-попе, распространяющем антисоветские слу­хи
// ГОПАПО. Ф. 641/1. ОпЛ. Д. 13385. Л. 15.

^3 ГОПАПО. Ф. 643/2. On. 1. Д. 29333. Л. 13. Словцов поясняет, что к
нему обратился священник Бухряков с просьбой оказать репрессированному
архиепископу материальную помощь. Самое интересное, что просьба была
выполнена — Словцов выслал 15 рублей осенью 1936 г.

^4 ГОПАПО. Ф. 643/2. On. 1. Д. 29335. Л. 12.

^5 ГОПАПО. Ф. 643/2. On. 1. Д. 29333. Л. 32.

^6 Там же. Л. 33.


Следующим элементом фабрикации дела (пожалуй, основным) является система
номинальных переквалификаций тех или иных действий арестованного. Так,
например, в рождественской пропове­ди, прочитанной 7 января 1937 г.,
Словцов совершенно апологетичес­ки уподоблял Ленина Христу, тем самым
его «...дискредитируя»^5 (не Христа, понятно, а Ленина); а призывая
молиться за Сталина, «чтоб дал хорошую жизнь»^6 , он «опошлял» вождя
партии. В деле о «чер­ной свадьбе» регулярные попойки попов А.
Колмогорова, А. Пасту­хова, дьякона М. Кукшинова и церковных активисток
М. Лыхиной и А. Мехоношиной именуются «контрреволюционными сборищами»,


их пьяные беседы — «антисоветской пропагандой», а участники —
«контрреволюционной группой»^1 .

Подследственному словно бы навязывается определенная язы­ковая игра, в
которой задача следователя — показать, «как это пра­вильно называется».
Обычно необходимая номинация содержалась в вопросе, например, так: «Вы
признаете факт своего участия в контр­революционной группе, где вели
контрреволюционную пропаган­ду?». Если допрашиваемый не догадывался
сразу о правилах и отри­цал свое участие, следовало возражение вроде:
«Вы говорите ложь». После чего предъявлялись показания другого
арестованного о том, что они выпивали на пасху и обсуждали гражданскую
войну в Ис­пании, — признаете? Признание фактически означало принятие
пра­вил игры, и затем все шло как по маслу.

^1 Из показаний Кукшинова: «На средства извлекаемые от пожертвований
верующих мы систематически устраивали попойки, в которых принимали
участие Пастухов, Колмогоров, Механошина, Лыхина. Эти попойки устраивали
как на квартирах, так и в помещении церкви, в палатке. Помню такой
случай, что в сентябре 1936 года поп Колмогоров напившись пьяным валялся
с крестом в руках в канаве». Однако из этих же показаний следует, что
все указанные выше — участники контрреволюционной группы. Ф. 641/1. Оп.
1.Д. 16996. Л. 58.


Ничто из перечисленного выше не является специфической чертой дел,
сфабрикованных именно против духовенства. Это, так сказать, общая
технология. Определенную специфику им придает то, на что мы указали
ранее, — иерархичность, корпоративность, широкая сеть личных связей (поп
Словцов — благочинный Лузя-нин — епископ П. Савельев), пристальное
внимание со стороны НКВД и партийных структур к деятельности
духовенства. Эти дела лишь свидетельствуют о том, что к развязыванию
большого террора против церкви все было готово. Доносы на попов
регуляр­но поступали от доброхотов и осведомителей, чьи настоящие име­на
скрыты агентурными кличками («Карандаш», «Зоркий» и т. п.). Нам, правда,
удалось обнаружить нескольких рассекреченных сек­сотов из рядов
духовенства. Один был абсолютно безобиден, т. к. показаний ни на кого не
дал, да к тому же оказался чрезвычайно болтливым. Это священник Килин
Владимир Кельсович, работав­ший на два фронта, за что и был посажен на
10 лет в октябре 1937 г. Как явствует из обвинительного заключения по
его делу, «будучи завербован в 1932 г. в секретные сотрудники ОГПУ, не
работал..., двурушничал, скрывая группированных церковников и монашек,


имея с ними связь. В 1935 расконспирировал себя и других осведо-мов из
попов и Епископов»^1 [выделено нами, сохранена орфогра­фия и пунктуация.
— А. К.]. С князьями церкви дело обстоит гораз­до интереснее, но не
будем забегать вперед.

С апреля 1937 г. IV отделом УНКВД разрабатывались кана­лы и связи,
придумывались организации и центры. Копившийся материал ждал своего
часа, и этот час пробил в июле, когда стали составлять списки
«включенных в операцию» по первой и второй категории. Массовые аресты
духовенства начались в соответствии с приказом № 00447 с 5 августа. С
этого времени процесс приобрета­ет статистический характер, в котором
можно выделить некоторые закономерности.



Статистика

Массовые аресты духовенства с разной степенью интенсивнос­ти шли с
августа 1937 г. по февраль 1938 г. Территориально они ох­ватили
практически весь нынешний Пермский край. Как видно из таблицы 1,
наиболее интенсивными аресты были в Верещагинском (5,4 % от общего числа
арестованного духовенства), Ординском (9,5 % от общего числа
арестованного духовенства), Суксунском (9 % от общегочисла арестованного
духовенства) и Пермском райо­не (5,4 % от общего числа арестованного
духовенства). Практически не затронутыми репрессиями оказались
Бардымский, Болыне-Сос-новский, Еловский, Косинский, Лысьвенский,
Пермь-Серьгинский, Усинский, Фокинский, Чернушинский, Чусовской,
Щучье-Озерский районы: в них было произведено не более двух арестов, что
состав­ляет менее одного процента от всех арестованных священников и
иерархов церкви всех уровней. Стоит обратить внимание на то, что аресты
декабря 1937 и февраля 1938 гг. имеют четкую локализацию. Подавляющее
большинство декабрьских арестов произвел городс­кой отдел НКВД Перми, а
в феврале аналогичная ситуация сложи­лась в Осинском районе. Стоит
отметить, что приговоры, вынесен­ные тройкой в кратчайшие сроки именно
по этим делам, отличались крайней жестокостью. Невольно ( складывается
впечатление, что кто-то, спохватившись, «довыполнял план» для очередного
квар­тального или годового отчета.





Анализ динамики производимых арестов отчетливо показывает чередование
подъемов и спадов активности при общем уменьшении ее амплитуды: за
августовским пиком следует сентябрьский спад, и новый пик в октябре, не
достигающий размера августовского. Затем новый спад в ноябре и далее —
затухание интенсивности арестов в январе-феврале 1938 г.

? Священники

_Ш____Церковники и сектанты_


Если рассмотреть аресты духовенства в масштабе кулацкой опе­рации в
целом, они не производят особенного впечатления: доля





Рисунок 1


арестованных в этой группе по отношению ко всем репрессируемым оказалась
максимальной в августе (4,4 %) и минимальной в январе 1938 г., когда
(согласно базе данных) по всему краю арестовали одну церковную старосту
в Добрянском районе (0,1 %).



Таблица 2

Динамика арестов духовенства в отношении к общему количеству арестованных



Месяц



Число арестованно­го духовен­ства (чел.)



% от общего числа арестованного духовенства



% от общего

числа арестованных в указанный

месяц



Общее число арестованных в указанный

месяц

(чел.)

Август 1937



90



40,5



4,4



2062

Сентябрь 1937



27



12,2



3,8



694

Октябрь 1937



73



32,9



3,7



1969

Ноябрь1937



9



4,0



2,4



372

Декабрь 1937



10



4,5



0,7



1355

Январь 1938



1



0,5



0,1



816

Февраль 1938



12



5,4



2,4



500

Всего



222



100,0



-



7768

Приведенные далее данные иллюстрируют уже не деятельность органов НКВД,
а деятельность тройки. По делам духовенства трой­ка при УНКВД выносила
всего два вида приговоров: либо ВМН (с конфискацией имущества либо без
таковой), либо приговарива­ли к десяти годам лишения свободы. Согласно
нашим наблюдениям, приговор совершенно не зависел от того, кто и по
каким обвинени­ям осужден. Как выяснилось, единственным значимым
параметром оказалась дата ареста и в какой-то мере время рассмотрения
дела тройкой, зависящее, помимо даты ареста, еще и от продолжитель­ности
следствия.

Из таблицы 3 и рисунка 2 видно, что наибольший шанс остать­ся в живых
был у тех, кого арестовали в сентябре 1934 г., и ника­ких шансов — у тех
немногих, кто был арестован в декабре-январе. По-видимому, это
объясняется тем обстоятельством, что сначала арестовывали тех
представителей духовенства, которые попали в первую категорию (или были
переквалифицированы из первой во вторую).



Соотношение приговоров, вынесенных тройкой при УНКВД представителям
духовенства, арестованным в указанном месяце

























В таблице 4 мы видим другую закономерность. Шанс сохранить жизнь
минимален у осужденных в августе (все вынесенные приго­воры —
расстрельные) и сентябре, т. е. у тех, чьи дела были «сшиты» быстро.
Вероятность быть расстрелянным существенно ниже у осуж­денных в октябре
(тогда как раз и судили арестованных в сентябре). После она вновь
начинает убывать — в ноябре количество арестов минимально, но тройка
трудится не покладая рук, осуждая взятых во время второго, октябрьского
пика арестов. Относительно декабря можно сказать следующее: хотя всех,
арестованных в декабре, тогда же и осудили к ВМН, статистику несколько
улучшают дела, тянув­шиеся часто более трех месяцев.



Если скорость выполнения следственных действий (от произ­водства ареста
до направления дела на рассмотрение тройкой) яв­ляется значимым
показателем, то нужно сказать и о ней, тем более что налицо устойчивая
тенденция. Мы проанализировали зависи­мость скорости рассмотрения дел от
месяца, в котором был произ­веден арест, по трем показателям:
минимальная продолжительность следствия, максимальная продолжительность
следствия, средняя продолжительность ведения следствия для арестованных
в данном месяце. Результаты приведены в таблице 5 и 6. Из них видно, что
от месяца к месяцу средний срок следствия сокращался сначала на 20, а
затем на 7-5 дней ежемесячно, и параллельно сокращался разрыв между
минимальным и максимальным интервалом между арестом и осуждением. Самую
поразительную «скорострельность» проде­монстрировал в декабре 1937 г.
Пермский городской отдел НКВД, уложившийся при рассмотрении дела
священника Оленева в 2 дня. Возникает даже вопрос о том, как это было
возможно технически.



Таблица 6

Зависимость скорости рассмотрения дел церковников и сектантов от месяца
ареста



Месяц ареста



Минимальный срок рассмотрения дела (дни)



Максимальный срок рассмотрения дела (дни)



Средний срок рассмотрения дела (дни)

Август 1937



17



124



53

Сентябрь 1937



18



44



28

Октябрь 1937



7



36



16

Ноябрь 1937



7



34



19



Национальный состав арестованных служителей культа довольно однороден:
абсолютно преобладают русские — 184 человека (97 %), затем идут татары —
3 человека (2 %) и башкиры — 2 человека (1 %). Прочие национальности
встречаются только в среде сектантов (3 финна, 2 коми-пермяка, 1
коми-зырянин, 1 полька, 1 мариец).

Как показывает анализ обвинений (таблица 7), по которым были осуждены
арестованные священники, единственными статистически значимыми
квалификациями оказались, в конце концов, антисовет­ская агитация (АСА)
— 44 приговора (29 % вынесенных в данной категории), а также АСА в
сочетании с участием в контрреволюци­



онных повстанческих организациях — 27 приговоров (18 % вынесен­ных в
данной категории) и АСА в сочетании с антисоветской деятель­ностью — 9
приговоров (6 % вынесенных в данной категории), АСА в сочетании с
контрреволюционной деятельностью — 12 приговоров (8 % вынесенных в
данной категории) и КР, повет. (?) — 13 пригово­ров (8 % вынесенных в
данной категории). Это, как ни странно, по­казывает практически полный
провал попыток представить священ­ников деятельными террористами,
диверсантами и т. п. Основным пунктом обвинения все-таки осталась
«болтовня», т. е. агитация, чего и следовало ожидать от священников и
мулл, чья профессиональная деятельность неизбежно связана с
произнесением публичных ре­чей — молитв, проповедей и т. п. Примерно
каждый третий приговор, следовательно, сводился к сакраментальному
«Превратил церковный амвон в трибуну для антисоветской агитации».

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Примечание. Отправлять комментарии могут только участники этого блога.